Неточные совпадения
Пошли спотыкаться и падать
кони и лететь через их головы ляхи.
«А, товарищи! не куды
пошло!» — сказали все, остановились на миг, подняли свои нагайки, свистнули — и татарские их
кони, отделившись от земли, распластавшись в воздухе, как змеи, перелетели через пропасть и бултыхнули прямо в Днестр.
— Оставайся здесь, накорми и напои моего
коня, а я
пойду поговорю с ним один. У меня до него дело.
Конные ехали, не отягчая и не горяча
коней, пешие
шли трезво за возами, и весь табор подвигался только по ночам, отдыхая днем и выбирая для того пустыри, незаселенные места и леса, которых было тогда еще вдоволь.
Пустился
конь со всех четырёх ног
На-славу...
Почувствуя свободу,
Сначала
Конь прибавил только ходу
Слегка,
И, вскинув голову, потряхивая гривой,
Он выступкой
пошёл игривой,
Как будто теша Седока.
Пахом соты медовые
Нес на базар в Великое,
А два братана Губины
Так просто с недоуздочком
Ловить
коня упрямого
В свое же стадо
шли.
Чу!
конь стучит копытами,
Чу, сбруя золоченая
Звенит… еще беда!
Ребята испугалися,
По избам разбежалися,
У окон заметалися
Старухи, старики.
Бежит деревней староста,
Стучит в окошки палочкой.
Бежит в поля, луга.
Собрал народ:
идут — кряхтят!
Беда! Господь прогневался,
Наслал гостей непрошеных,
Неправедных судей!
Знать, деньги издержалися,
Сапожки притопталися,
Знать, голод разобрал!..
— Би-и-да, — с расстановкой, вполголоса, промолвил Филофей и, нерешительно чмокнув, стал понукать лошадей. Но в это самое мгновенье что-то вдруг словно сорвалось, рявкнуло, ухнуло — и большущая развалистая телега, запряженная тройкой поджарых
коней, круто, вихрем обогнула нас, заскакала вперед и тотчас
пошла шагом, загораживая дорогу.
Город уже проснулся, трещит, с недостроенного дома снимают леса, возвращается с работы пожарная команда, измятые, мокрые гасители огня равнодушно смотрят на людей, которых учат ходить по земле плечо в плечо друг с другом, из-за угла выехал верхом на пестром
коне офицер, за ним, перерезав дорогу пожарным, громыхая железом, поползли небольшие пушки, явились солдаты в железных
шлемах и прошла небольшая толпа разнообразно одетых людей, впереди ее чернобородый великан нес икону, а рядом с ним подросток тащил на плече, как ружье, палку с национальным флагом.
Приятно было наблюдать за деревьями спокойное, парадное движение праздничной толпы по аллее. Люди
шли в косых лучах солнца встречу друг другу, как бы хвастливо показывая себя, любуясь друг другом. Музыка, смягченная гулом голосов, сопровождала их лирически ласково. Часто доносился веселый смех, ржание
коня, за углом ресторана бойко играли на скрипке, масляно звучала виолончель, женский голос пел «Матчиш», и Попов, свирепо нахмурясь, отбивая такт мохнатым пальцем по стакану, вполголоса, четко выговаривал...
— Спать
иду, — объявил Лютов, стоя твердо, потирая подбородок, оскалив зубы. — Хочешь — завтра —
коня пробовать со мною?
Тут в памяти Самгина точно спичка вспыхнула, осветив тихий вечер и в конце улицы, в поле заревые, пышные облака; он
идет с Иноковым встречу им, и вдруг, точно из облаков, прекрасно выступил золотистый, тонконогий
конь, на
коне — белый всадник.
Заходило солнце, снег на памятнике царя сверкал рубинами, быстро
шли гимназистки и гимназисты с коньками в руках; проехали сани, запряженные парой серых лошадей; лошади были покрыты голубой сеткой, в санях сидел большой военный человек, два полицейских скакали за ним, черные
кони блестели, точно начищенные ваксой.
Если б ты Траяновой тропой
Средь полей помчался и курганов, —
Так бы ныне был воспет тобой
Игорь-князь, могучий внук Траянов:
«То не буря соколов несет
За поля широкие и долы,
То не стаи галочьи летят
К Дону на великие просторы!»
Или так воспеть тебе, Боян,
Внук Велесов, наш военный стан:
«За Суло́ю
кони ржут,
Слава в Киеве звенит,
В Новеграде трубы громкие трубят,
Во Путивле стяги бранные стоят...
Кажется, я миновал дурную дорогу и не «хлебных» лошадей. «Тут уж
пойдут натуральные
кони и дорога торная, особенно от Киренска к Иркутску», — говорят мне. Натуральные — значит привыкшие, приученные, а не сборные. «Где староста?» — спросишь, приехав на станцию… «
Коней ладит, барин. Эй, ребята! заревите или гаркните (то есть позовите) старосту», — говорят потом.
Все ямщики «ладят
коней» и толпой
идут спускать с горы.
«Ну, думает, нечего делать,
пойду пешком: авось попадется на дороге какой-нибудь барышник, едущий с ярмарки, как-нибудь уже куплю
коня».
— Знаю, зачем
идут они, — вымолвил Данило, подымаясь с места. — Седлайте, мои верные слуги,
коней! надевайте сбрую! сабли наголо! не забудьте набрать и свинцового толокна. С честью нужно встретить гостей!
Тогда иное было время: козачество было в
славе; топтало
конями неприятелей, и никто не смел посмеяться над ним.
— Э, да тут есть с кем переведаться! — сказал Данило, поглядывая на толстых панов, важно качавшихся впереди на
конях в золотой сбруе. — Видно, еще раз доведется нам погулять на
славу! Натешься же, козацкая душа, в последний раз! Гуляйте, хлопцы, пришел наш праздник!
Пошел посмотреть
коней — ни своего, ни запорожского!
И
пошла по горам потеха, и запировал пир: гуляют мечи, летают пули, ржут и топочут
кони. От крику безумеет голова; от дыму слепнут очи. Все перемешалось. Но козак чует, где друг, где недруг; прошумит ли пуля — валится лихой седок с
коня; свистнет сабля — катится по земле голова, бормоча языком несвязные речи.
Впереди мчится весь красный, с красным хвостом и красными руками, в блестящем
шлеме верховой на бешеном огромном пегом
коне… А сзади — дроги с баграми, на дрогах — красные черти…
Публика, метнувшаяся с дорожек парка, еще не успела прийти в себя, как видит: на золотом
коне несется черный дьявол с пылающим факелом и за ним — длинные дроги с черными дьяволами в медных
шлемах… Черные дьяволы еще больше напугали народ… Грохот, пламя, дым…
На них та же четверня
коней и в колеснице та же статуя
славы с высоко поднятым венком… Вспоминаю…
Лошади уже отабунились, они не лягались и не кусали друг друга. В поводу надо было вести только первого
коня, а прочие
шли следом сами. Каждый из стрелков по очереди
шел сзади и подгонял тех лошадей, которые сворачивали в сторону или отставали.
От гнуса может быть только 2 спасения: большие дымокуры и быстрое движение. Сидеть на месте не рекомендуется. Отдав приказ вьючить
коней, я подошел к дереву, чтобы взять ружье, и не узнал его. Оно было покрыто густым серо-пепельным налетом — все это были мошки, прилипшие к маслу. Наскоро собрав свои инструменты и не дожидаясь, когда завьючат
коней, я
пошел по тропинке.
В полдень у ручья я приказал остановиться. После чаю я не стал дожидаться, пока завьючат
коней, и, сделав нужные распоряжения,
пошел вперед по тропинке.
Она состояла из восьми дворов и имела чистенький, опрятный вид. Избы были срублены прочно. Видно было, что староверы строили их не торопясь и работали, как говорится, не за страх, а за совесть. В одном из окон показалось женское лицо, и вслед за тем на пороге появился мужчина. Это был староста. Узнав, кто мы такие и куда
идем, он пригласил нас к себе и предложил остановиться у него в доме. Люди сильно промокли и потому старались поскорее расседлать
коней и уйти под крышу.
Я велел опять заседлать
коней и
идти дальше.
Когда мы вернулись в фанзу, отряд наш был уже готов к выступлению. Стрелки и казаки позавтракали, согрели чай и ожидали нашего возвращения. Закусив немного, я велел им седлать
коней, а сам вместе с Дерсу
пошел вперед по тропинке.
В пути наш отряд разделился на 3 части. Рабочий авангард под начальством Гранатмана, с Паначевым во главе,
шел впереди, затем следовали вьюки. Остальные участники экспедиции
шли сзади. Вперед мы подвигались очень медленно. Приходилось часто останавливаться и ожидать, когда прорубят дорогу. Около полудня
кони вдруг совсем встали.
Повороты были так круты, что
кони не могли повернуться и должны были делать обходы; через ручьи следы
шли по бревну, и нигде тропа не спускалась в воду; бурелом, преграждавший путь, не был прорублен; люди
шли свободно, а лошадей обводили стороной.
Посоветовавшись, мы решили
идти вверх по реке до такого места, где она
идет одним руслом, и там попробовать переправиться вплавь с
конями.
Если же отряд
идет быстрее, чем это нужно съемщику, то, чтобы не задерживать
коней с вьюками, приходится отпускать их вперед, а с собой брать одного стрелка, которому поручается
идти по следам лошадей на таком расстоянии от съемщика, чтобы последний мог постоянно его видеть.
К сумеркам мы дошли до водораздела. Люди сильно проголодались, лошади тоже нуждались в отдыхе. Целый день они
шли без корма и без привалов. Поблизости бивака нигде травы не было.
Кони так устали, что, когда с них сняли вьюки, они легли на землю. Никто не узнал бы в них тех откормленных и крепких лошадей, с которыми мы вышли со станции Шмаковка. Теперь это были исхудалые животные, измученные бескормицей и гнусом.
Отсюда следовало
идти походным порядком в Черниговку, где нас ожидали остальные стрелки с
конями.
Через 10 минут подошли вьюки. Первое, что я сделал, — это смазал ушиб раствором йода, затем освободил одну лошадь, а груз разложил по другим
коням. На освободившееся седло мы посадили Дерсу и
пошли дальше от этого проклятого места.
Через 1,5 часа я вернулся и стал будить своих спутников. Стрелки и казаки проснулись усталые; сон их не подкрепил. Они обулись и
пошли за
конями. Лошади не убегали от людей, послушно позволили надеть на себя недоуздки и с равнодушным видом
пошли за казаками.
Появление военного отряда, видимо, их сильно смущало, а наличие вьючных
коней указывало, что отряд этот
идет издалека и далеко.
После чая стрелки начали вьючить
коней. Дерсу тоже стал собираться. Он надел свою котомку, взял в руки сошки и берданку. Через несколько минут отряд наш тронулся в путь. Дерсу
пошел с нами.
Притом костюм его чрезвычайно важен, вкрасной рубашке народ узнает себя и своего. Аристократия думает, что, схвативши его
коня под уздцы, она его поведет куда хочет и, главное, отведет от народа; но народ смотрит на красную рубашку и рад, что дюки, маркизы и лорды
пошли в конюхи и официанты к революционному вождю, взяли на себя должности мажордомов, пажей и скороходов при великом плебее в плебейском платье.
И сидят в санях тоже всё черти, свистят, кричат, колпаками машут, — да эдак-то семь троек проскакало, как пожарные, и все
кони вороной масти, и все они — люди, проклятые отцами-матерьми; такие люди чертям на потеху
идут, а те на них ездят, гоняют их по ночам в свои праздники разные.
— Ну, зато, Олеша, на привале, на отдыхе, летним вечером в Жигулях, где-нибудь, под зеленой горой, поразложим, бывалоче, костры — кашицу варить, да как заведет горевой бурлак сердечную песню, да как вступится, грянет вся артель, — аж мороз по коже дернет, и будто Волга вся быстрей
пойдет, — так бы, чай,
конем и встала на дыбы, до самых облаков!
Летом, в жаркие дни, багульник выделяет такое обилие эфирных масел, что у непривычного человека может вызвать обморочное состояние. За багульником
идут мхи и лишайники. Осыпи для людей не составляют помехи, но для
коней и мулов они являются серьезным препятствием. Приходится обходить их далеко стороною.
Выезжают они на дороженьку —
Мужикова кобылка ходой
идет,
А Вольгин-от
конь уж поскакивает;
Мужикова кобылка рысцою
пошла,
А Вольгин-от уж
конь оставаться стал.
«Авось проснулся Меркулов», — подумал Морковников и
пошел в гостиницу Ермолаева, но у Меркулова, как говорится, и
конь еще не валялся.
Заехавши в Луповицы, юродивая барышня разочла, что ей будет выгодно стравить пожню своими
конями, для того и
послала туда тройку, а сама с монахинями засела в Луповицах, в ожидании, когда воротятся покормившиеся лошадки.
— На волю Божью положиться. Что
пошлет Бог, то и будет, — ответил Никифор. — Ежели
кони совсем станут, надо будет в снег зарываться. Сказывают, так не замерзнешь.